Память

Весна 1969 радовала Москву ранним солнышком и теплой погодой, в Подмосковье грибники собрали урожай первых весенних грибов, а дачники радовались первым всходам на грядках, заботливо укрытым от возможных заморозков дефицитнейшей полиэтиленовой пленкой. Пленку аккуратно натягивали на невысокие дуги, сделанные, по обыкновению. из толстой проволоки, загнутой в полукольца и воткнутой в землю, бережно, чтобы, не дай Бог, не порвать прижимали кирпичиками, оставляя (или не оставляя) отверстие для вентиляции – в зависимости от высаженной культуры. Только что появившиеся нежные ростки дачники всей семьей с удивлением разглядывали, подсознательно ассоциируя пробуждение природы весной с чудом Воскрешения Христа и вечностью духа Господня. Непроклюнувшиеся семена дачники, если было не поздно, заменяли на новые, ворчали на качество продаваемых в магазинах пакетиков с посадочным материалом. Пакетики были беленькие из паршивой бумаги, готовой разорваться при первом нажатии, с синими, зелеными или розовыми печатками, на которых обозначались культура, сорт, вес в граммах, а иногда и дата расфасовки. Некоторые покупали семена у бабок на рынках, многие собирали семенной фонд со своего огорода, но все равно что-то всходило плохо, что-то хорошо, что-то успевало подмерзнуть, что-то перло из земли как ненормальное – причин как для радости, так и для огорчения было навалом.

Я этого не помню. Меня, двухмесячного, привезли на дачу в начале лета, когда на улице стало потеплее, а сестра закончила учебный год. Этого я тоже не помню. Но это и не удивительно…

Следующий год моей жизни был отмечен в моей памяти какими-то неясными воспоминаниями о той суете, которая предшествовала выезду на дачу, и о необъяснимой тревоге перед каким-то неизвестном, но наверняка очень важном событии, которое должно совершить переворот в моей размеренной жизни. А может, быть это было на самом деле еще через год? Кто теперь прочитает и расшифрует информацию, хранящуюся в самых дальних закоулках моей памяти. Но, тем не менее, помню жуткую суету, перекладывание с место на место вещей, которые необходимо взять с собой и ни в коем случае нельзя забыть дома. Одевание, переодевание, завтрак «перед дальней дорогой», «пописать – покакать», опять же, «перед дальней дорогой». Самой дороги не помню – заснул, наверное. Но точно была «огромная» машина, стоящая у подъезда и заполняемая вещами, мешками, ящиками вперемешку с предметами мебели. Совершенно точно меня перемещали из кузова в кабину, а из кабины в кузов, потом снимали на асфальт и строго говорили: «Никуда не уходи, смотри за вещами». Я не уходил и смотрел, хотя тогда особой надобности в этом не видел. Все это было ново и интересно, но скучно и непонятно.

На даче оказалось привольно. Несчастные восемь соток воспринимались как неохватное глазом поле, посадки выглядели непроходимой тайгой, а ровненькие грядочки – те, которые я сейчас прохожу сейчас за два-три шага, казались просто непреодолимым препятствием, тем более, что мне сразу дали понять: по грядкам ходить нельзя ни при каком случае. Меня сначала удивляло, почему весной-летом нельзя, а осенью можно, да еще с лопатой, да еще рушить их стройность и красоту.

Ковыляя по дороге, а она, благодаря тогдашнему коменданту «Горняка» Ревякину Алексею Егоровичу, была значительно пристойнее, чем сейчас: центральная линия – асфальт, все ямки заботливо засыпаны гравием и песком, остальные линии попроще, но тоже вполне прилично обустроены – в большинстве своем утрамбованный гравий на песчаной подушке; так вот, ковыляя по дороге, я не понимал тогда, почему практически около каждого забора высится громадная куча песка, но не это меня удивляло больше всего, а другое: почему в них нельзя рыть ходы и лепить куличики, а уж более того – разбрасывать песок лопаткой. А лопатка у меня была чудная: двухцветная (только запамятовал - желтая с зеленой рукояткой или красная с синей, возможно их было две), большая, песок ей было раскидывать − только наслаждение. Но самое интересное то, что иногда мне удавалось прорваться к заветной песочной куче, и тут случалось совершенно необъяснимое: дико вращая глазами с ужасающим визгом, хозяин кучи выскакивал из-за забора, как будто ждал меня, спрятавшись за зеленым кустом, и угрожающими движениями отгонял посягателя (меня или меня в компании таких же малолетних друзей) поближе к матери, прозевавшей такую оказию. Возмущенный землевладелец делал нарушителям спокойствия выговор с привлечением широких масс общественности и гордый удалялся. Не раз мне потом дома объясняли, что куча чужая, что есть своя, там и надо копаться, но тоже аккуратно, не разбрасывая ценный материал, необходимый для посадки растений.

Посадка растений применительно к песку явилась для меня тоже своего рода загадкой. Я точно видел, что на куче с песком не растет ничего, но на куче с торфом вырастают огромные сорняки. Приходилось задаваться вопросом: «Зачем сыпать под растения песок, если на нем ничего не растет?». Долгие и путанные рассказы родителей об основах агротехники я воспринял по-своему: «Торф и навоз насыпают, чтобы полезные растения росли, а песок – чтобы не росли сорняки». Кстати, почему-то песочные кучи я помню очень хорошо, а торфяные и навозные, которых как потом выяснилось, было не меньше, совершенно выпали из памяти, видимо, тогда прикладного значения они для меня не имели, и мое внимание абсолютно не акцентировалось на их наличии или отсутствии.

Я не был ранним ребенком, и моим родителям доставляло удовольствие прогуляться по «Горняку», волоча за собой запыхавшегося и еле переставляющего ноги сына - любимого и долгожданного. Облегчение приносили остановки, когда кто-то из соседей, выглянув из-за забора, начинал раскланиваться с моим провожатым и обсуждать всевозможные, но, увы, малоинтересные мне проблемы. Меня тоже научили здороваться с соседями и я, копируя поведение старших, так же чопорно и степенно раскланивался, вежливо отвечал: «Здравствуйте», - на восторженные возгласы родительских знакомых, выдававших при виде меня: «Ах, какой карапуз у Вас», «А ка−а−а−к нас зовут?..», «И сколько нам лет?..», «А кого ты больше любишь: маму или папу?», а также прочие сюси-пуси, у-лю-лю, у-ля-ля и иной другой бред. Особенно отвратительно было, когда испачканными в земле и навозе пальцами меня пытались ткнуть в бок (живот), ухватить за щёку или потрепать по голове. Ярко запомнилось, как однажды с отцом мы также вышли на променад и остановились где-то в районе участка, принадлежащего Киржнерам. Отец так же, как и всегда, раскланивался с неизвестным мне нестарым мужчиной, о чем-то разговаривал, а я рисовал носком ноги круги на земле, выковыривал камешки из дороги, пытаясь проникнуть в глубинный смысл происходящего, воспринять суть произносимых фраз. Получалась плохо, но все скрашивали теплое солнышко, яркая зелень и чувство абсолютной защищенности от любых бед – ведь иначе быть не могло, потому что я был рядом с отцом – самым сильным, самым умным, самым справедливым… Обсуждали что-то про Брежнева, политику партии и про планы дальнейшего развития страны, но последняя прощальная фраза почему-то запала мне в память навсегда: «Да уж, мы-то до коммунизма не доживем, наверное. Главное, чтобы дети были счастливы, они – доживут». Для начала семидесятых такая фраза была серьезной крамолой, но жизнь доказала свое – не только родители не доживут до коммунизма, но и их дети, определенно, тоже. Видимо коммунизма не случится…

Слова «не доживут» мне были понятны – ведь я слышал сказки, в которых герой живут и умирают, но в том возрасте я не мог их воспринимать осознанно, ощущать весь их смысл. Однако в той эмоциональной окраске, с которой они были произнесены, было что-то такое, что оставило глубокий след в моей мало что тогда соображающей голове и запечатлелось навсегда. И такая тоска меня охватила, такая жалость и обида за родителей, за то, что они никогда не увидят светлых дней коммунизма!

Не любил я ходить пешком. Часто меня катали на коляске. Совсем маленького – на шикарной, германского производства, по моде того времени сконструированной так, что дно коляски чуть не терлось о землю. Сама люлька была простейшим образом закреплена на четырех небольших колесиках, и чтобы поправить что-то у ребенка родителям приходилось невольно заниматься гимнастикой – приседать или низко наклоняться. Наверное это были самые первые проблески сознания, но я помню погремушки, которые висели перед моим носом и нещадно гремели, мешая спать, хотя некоторые из них издавали приятный звук и вызывали положительные тактильные ощущения. Так они и гремели все нестройным хором при каждом поступательном движении  коляски.

Другая коляска была тоже хороша. Всей семьей старшие обсуждали, что я вырос из той коляски и мне уже пора в прогулочную. Где-то достали. Но почему-то она была крайне слабо приспособлена для анатомии детского тела, особенно если ребенок не отличался худобой. Меня в нее запихивали, я сползал, меня учили в нее забираться самому, я ее опрокидывал, и как на зло, именно на себя, потом громко хныкал, пинал эту коляску, упирался руками и ногами, лишь бы не оказаться в ней. Особенно сильно давил и врезался в тело ремешок, который тянулся от сиденья между ног к поручням, поэтому я старался выскользнуть из этого несовершенного агрегата еще до того, как этот ремешок застегивали. И тут все начиналось сначала… Помню в ней что-то постоянно отстегивалось, колеса заедали, а сама коляска так и норовила опрокинуться на ухабах и поворотах. Потом вроде привык и понял, что идти намного хуже, чем ехать, но все равно уж больно давил и натирал тот злосчастный ремешок.

Два ярких пятна всплывают из памяти.

Первое. Я, сестра, коляска, яркий солнечный день, жарко. Меня пытаются запихнуть в коляску сверху, не отстегивая ремешка. Ведь если ремешок отстегнуть и засаживать меня на сиденье штатным образом, я немедленно вывалюсь на землю. Сестре вероятно - одиннадцать, мне очевидно – два. Я сознательно не попадаю ногами в нужные отверстия, коляска то и дело опрокидывается, наконец, все складывается хорошо, и я утомленный борьбой, осознавая, что дальнейшее сопротивление практический бесполезно, пытаюсь отцепить переднюю часть поручня – получается плохо.

Второе. Тоже тепло, только солнце проглядывает сквозь тенистые кроны деревьев. Мы едем со станции. На кочках безбожно трясет, мама устала и очень спешит, я это чувствую. Мне беспокойно, начинаю вертеться в коляске. Мамины руки поправляют меня на сидении, а знакомый родной голос встревожено спрашивает: «Не удобно, не больно, не натерло, устал? Писать не хочешь? Ну, потерпи еще немного, не капризничай, скоро придем». Терплю, но с трудом.

С неменьшей неприязнью я осваивал другой способ передвижения – на плечах у отца. При этом у него кроме меня был подвешен рюкзак, а в руках находились две сумки немалого объема и веса. Я хватался за уши, волосы,  шею и все равно неизменно заваливался на сторону. От высоты захватывало дыхание, сердце, казалось, останавливалось, а из мыслей оставалась только одна: «Выжить в этой гонке с препятствиями». Из памяти всплывает еще одна характерная картинка. Мы идем со станции - мама с сумками, в летнем сарафане, папа нагружен «под завязку». Все спешат: во-первых, все устали от долгой дороги, сумки тяжелые, и хочется поскорее и избавиться от них, во-вторых, на даче как всегда очень много дел. С отцом мы всегда ходили через лес. Половину пути я прошел более-менее нормально – потом выдохся. Когда на взгорке перед калиткой на первую линию я начал крайне неуверенно переставлять ноги - отец при помощи всей семьи засаживает меня на плечи, метров сто – сто пятьдесят − и я начинаю сползать то влево, то вправо, заваливаюсь на рюкзак, чуть не падаю – меня снимают.

Вообще детские воспоминания о дороге на дачу очень полярны. Негатив перемежается с массой приятных впечатлений, и задевающих приятные ностальгические нотки в самой глубине души. Маршрут передвижения в то время был следующий: на автобусе до метро (ст. Киевская), далее до Новослободской. Радиальная линия существовала тогда в мечтах обывателей, станции Тимирязевская (как радиальной метрополитена, так и железнодорожной) не было и в помине, а густо заселенные ныне районы (Лианозово, Алтуфьево и т.п.) представляли из себя по большей части пустыри, поля, болотца, свалки, деревеньки как с полуразвалившимися домишками, так и крепкими ухоженными домами, украшенными резными наличниками неизменно выкрашенными в белый цвет. Но, вне зависимости от состояния строения, из-за забора можно было увидеть аккуратные ровные грядки с овощами и зеленью, которыми местные старушки приторговывали на окрестных рынках, вокзалах, пристанционных площадях, да и просто вдоль дорог. Между калиткой и домом – обязательный палисадник с цветущими, в зависимости от сезона, нарциссами-тюльпанами, пионами-георгинами, астрами-гладиолусами. Цветы тоже шли в продажу, особенно перед первым сентября, в дни церковных праздников, которые советская власть так и не смогла вытравить из сознания масс, впрочем в другие дни цветы тоже расходились, правда помедленнее. За домом всегда был шикарный сад с выкрашенными побелкой штамбами плодовых деревьев: вишни, сливы и, конечно, неизменная антоновка с огромными наливными яблоками ярко-желтого цвета, кисло-сладкий штрейфель с крупными плодами румяными полосатыми с одной стороны и зеленовато-желтыми с другой – излюбленный сорт партийной аристократии, анисовые яблочки необычного розовато-коричневого цвета с характерным вкусом и запахом, коричные – особенно хорошие для варенья, райские яблочки, пепин-шафран, золотая китайка, знаменитый белый налив…

По весне деревья превращались в снежно-воздушные, как будто обсыпанные сахарной пудрой шары, некоторые яблони цвели нежным розовым цветом и все вместе это являло собой чудную картину неземной красоты. Помимо домов с приусадебными участками все местные жители, памятуя о голодных военных годах и не уповая на власть в период повального дефицита, распахивали небольшие огородики невдалеке от дома на неудобъях, непригодных для промышленного сельхозиспользования, засаживая их картошкой и всевозможными овощными культурами: редисом, морковью, свеклой, репой, обязательно – бахчевыми, а именно кабачками, патиссонами, тыквой, строго обязательно – огурцами, и почти всегда - помидорами. Эти деляночки, огороженные по большей части покосившимися плетнями и заборчиками, сделанными из подручного материала, чаще всего собранного на помойках хлама – обломков досок, ящиков, обрезков фанеры, старых дверей из столешниц, какой-то сетки, решеток и даже колючей проволоки были натыканы тут и там вдоль дорог, лесозащитных полос, на косогорах и в оврагах.

Давно нет уже тех дедушек на завалинках, мусолящих еле тлеющую беломорину, а то и самокрутку с махоркой, все реже встретишь вдоль дорог бабушек, торгующих летом стаканчиками-баночками со свежесобранной смородиной и крыжовником, осенью выставляющих на продажу ведра с картошкой и яблоками и бидоны с пышными букетами цветов. Теперь москвичи-дачники не с дачи везут плоды своей трудовой деятельности на поприще сельхозработ, а на дачу волокут мешки с картошкой и овощами, купленными в сетевых магазинах, раскиданных вдоль кольцевой автострады. Огромный город, словно раковая опухоль, поглотил эти прелестные местечки вместе с их полями, лугами, кривыми грунтовыми дорожками, ведущими от перелеска к перелеску, от деревеньки к деревеньке, поглотил сами деревни. Домики с резными наличниками, сады-огороды с кипенно-белыми шапками цветущих по весне деревьев и ровненькими грядками исчезли, растворились, сдавшись на милость наступающего города, уступили ему, освободив место под массовую жилую застройку и промышленные объекты. Так серая безликость и монотонность мегаполиса победила нашу древнюю культуру, её уникальную индивидуальность, оставив лишь нечеткие следы в детских воспоминаниях.

Итак, вернемся к дороге на дачу, точнее - маршруту ее следования. Потолкавшись в субботу с утра с тысячами таких же дачников сначала в автобусе, потом в метро, мы являлись на свет Божий  из катакомб метрополитена в районе станции Новослободская. До Савеловского вокзала тогда ходил автобус 5 и 5к, причем мы были не единственными желающими доехать до вокзала, более того очередь на небольшой автобусной станции справа от выхода из метро была не просто большой – огромной, да еще все с сумками, тюками, рюкзаками, мешками, баулами, садовыми инструментами – от маленьких тяпочек до полноформатных граблей, рассадой, которую надо беречь и ни в коем случае нельзя помять. В соседней булочной продавался горячий хлеб, и мама или сестра бегали за бубликами и рогаликами, пока остальные, крепко держа меня за руку, чтобы не потерялся в толпе, занимали очередь на автобус. Маршрутка считалась дорогим удовольствием, так как проезд в ней по сравнению с автобусом стоил втрое дороже – 15 копеек, что в пересчете на всю семью, с учетом имевшихся у некоторых ее членов месячных проездных, составляло вполне приличную сумму – 50 копеек. Хлебобулочные изделия брали с запасом, чтобы хватило всем на всю дорогу и оставалось еще на завтра, и я очень расстраивался, если, а такое случалось нередко, булочная была закрыта или искомое в продаже отсутствовало. Если нужный товар удавалось приобрести, то мне вручали четвертинку бублика или половинку рогалика, и некоторое время я с чувством ответственности занимался серьезным делом − тщательным пережевыванием хлеба. Вкусные они были. Если автобус не появлялся или не подходила очередь, а я успевал доесть врученный мне кусок, мне давали еще четвертинку бублика и т.д.

Автобусы ходили редко, хотя маршрут-то совсем короткий. При отсутствии заторов на дороге достаточно было пяти-семи минут, чтобы проехать его от начала до конца. Но процесс загрузки-выгрузки пассажиров отнимал массу времени и сил, да еще ко всему прочему 5 черный делал по пути пяток остановок. Народ пытался пробиться из середины салона к двери, те, кто стоял у дверей решительно отказывались пропускать их, блокируя створки, в общем шум, гам скандал, разъяренные лица… Мне до сих пор неясна логика тех людей, которые садились на этот целевой маршрут, предназначенный для доставки пассажиров до вокзала от ближайшего метро, а сами посреди пути выходили из салона. Посадка на автобус сопровождалась редкостной суетой, его просто брали штурмом. Старенький ЛиАЗ, скрипя, подкатывал к автобусной станции, и водитель неспешно выползал из него на мостовую. Все с трепетом смотрели и ждали, когда шофер докурит (дожует бутерброд с молоком), купит сигарет и пробьет путевой талон. Также неторопливо водитель заползал в кабину, заводил мотор и делал соответствующий маневр к остановке, которая, кстати, не имела ни козырька, ни лавочки. Если открывалась как и положено только задняя дверь, то очередь более-менее чинно впрессовывалась в салон, размещая в проходах многочисленную поклажу и детей, некоторым везло – они занимали место на сиденье. Иногда особенно совестливые пропускали нас без очереди и уступали места «женщине с маленьким ребенком». Но всегда, в каждой очереди находились умники, пытающиеся влезть вперед других «под шумок». Наглые, приблатненные молодые люди влезали в автобус,  бесцеремонно расталкивая толпу, − на них злобно ворчали. Ветераны и инвалиды, демонстрируя красные корочки, проходили в автобус раньше всех под неодобрительные взгляды, а то и выкрики честно отстоявших свое обывателей.

Иногда водитель открывал обе двери – тут начиналась свалка. Часть очереди лезла в одну дверь, часть в другую, часть металась между дверьми в потугах забраться хотя бы в одну из них. Вещи падали, сумки и баулы открывались в самый малоподходящий момент, кто-то спотыкался, падал, кого-то спихивали со ступенек, водитель орал, размахивая кулаками, и матерился, пассажиры - на него: «Ты где был, почему не по графику ездишь?!! Закрывай двери!!! Открывай двери!!!  Езжай давай!!!». Ажиотаж поднимался страшный. Пусть и со скандалом, но автобус заполнялся битком, двери кое-как закрывались, и мы ехали. Если сидя, то хорошо, а стоя было совсем туго. Народ нависал, толкался, поругивался, не силах сразу прийти в норму после перенесенного стресса, вызванного штурмом транспортных средств, источал потными телами характерное амбре, а своей угрюмостью - явную угрозу всему, что встанет на его пути.. Казалось, еще немного, и плотные ряды пассажиров сомкнутся, а потом задавят меня окончательно и бесповоротно, но все заканчивалось благополучно: «Конечная остановка «Савеловский вокзал». Выходим поскорее!!! Освобождайте салон!!!». Зря он так старался, выгоняя страдальцев из машины – все и так торопились покинуть это душное пространство, пропитанное потом и ненавистью. Для нас, как и для большинства, это была только середина пути.

Савеловский вокзал. Без решеток и загородок, турникетов, немного облезлый и заплеванный. В детстве внутри вокзала я практически ни разу не был по причине отсутствия в этом надобности. На вокзале, как всегда, царила какая-то торжественная суета. Заунывным голосом диспетчер объявлял отправляющиеся-прибывающие поезда, сообщения граждан о пропаже-находке и другую ценную информацию типа: «Билеты на пригородные поезда сохраняйте во время всего следования в пути» или «Билеты на пригородные поезда приобретайте заранее». Ну, как их можно приобрести заранее, если ты только что приехал на вокзал и отправляться собираешься на ближайшей подходящей электричке?!

Бережно обнимая лопаты и вилы дачники, из тех, кто уже стал счастливым обладателем билета до своей станции, одетые в синие хлопчатобумажные спортивные костюмы с вытянутыми коленями, нацепив на голову панамы и косынки, смиренно ожидали объявления нужного поезда, чтобы, услышав невнятное бульканье громкоговорителя, немедленно подхватить поклажу и стремглав броситься в вагон, пробежаться вдоль поезда в поисках свободных мест в «нетрещащем» вагоне, удовлетворенно плюхнуться у окошка, выходящего на теневую сторону, и ждать, когда закроются двери, а перрон начнет «отъезжать».

Описание иных других категорий пассажиров, а этих категорий масса, в настоящем повествовании опустим, чтобы избежать излишней информационной перегруженности представленного здесь материала.

Те же, кто еще не приобрел заветный клочок бумаги, метались в поисках свободных касс, занимали очереди сразу во всех и около каждого автомата, путались в кнопках автоматических касс, кляли разработчиков этих устройств за мудреность управления данным аппаратом. Монетки касса-автомат поедала зачастую безвозвратно, и обывателю приходилось бежать за очередной порцией монет туда, где он оставил свою семью стеречь дачные принадлежности и гору сумок, рюкзаков, а также прочей разной тары и упаковки, всех выпускаемых отечественной промышленностью на тот и предшествующий тому период времени артикулов и сортов. Вся ноша была плотно и аккуратно связана веревками, чтобы не развалилась в пути, распределена между членами семьи соразмерно их физическим возможностям и крайне тщательно оберегалась от возможных посягательств конкурентов – других дачников.

Билеты, по обыкновению, мы покупали в кассах-автоматах, длинный ряд которых был размещен справа от центрального входа в вокзал. Если мне не изменяет память, центральный вход был постоянно закрыт, а вход в вокзал, например для посещения мест отправления естественных физиологических потребностей, был то с угла, то со стороны путей, – память стерла точное место. Мне доверялось сунуть в щель автомата заранее подготовленные монетки и нажать нужные кнопочки. Автомат проглатывал деньги и выдавал билетик, выглядевший почти так же, как и сейчас. Единственное существенное его отличие от современных – это отсутствие магнитных штрих-кодов для прохода через зоны контроля, да не было таинственной надписи РЖД на оборотной стороне билета. При отсутствии мелочи − бежали в кассу ручной продажи − там очередь таких же, как мы…

 

Обычно покупка билетов заканчивалась благополучно, и, погрузившись в вагон нужной электрички, вздохнув в ожидании получасового перерыва перед решительным пешим рывком, мы (дети) обычно ждали, когда наконец понесут мороженое. А мороженое было − не сравни с сегодняшним. Наверное это субъективное восприятие действительности того времени. Так как сортов мороженого было ограниченное количество, и каждый сорт был по-своему вкусен и заманчив. Но в поезде приносили совершенно необычайное − с кремовой розочкой, причем розочка была розовая, а лепестки зеленые, в вафельном стаканчике, сливочное… Тетка в белом фартуке с соответствующим головным убором носила металлический ящик с отверстиями под каждую порцию, она быстро пробегала по вагону, − мороженое тает, брала мелочь и выдавала стаканчик, зачастую сильно подтаявший (такие стаканчики или обменивались на более-менее замороженные или за неимением других не обменивались…). Но у стаканчиков все равно имелся существенный минус − они протекали через пять минут после начала их применения. И сколько бы оберточных бумажек, салфеток, платочков и тряпочек мне ни выдавалось − я в большей или меньшей степени обляпывался, что приводило в расстройство маму и вызывало раздражение у отца. Но мороженое было сказочно вкусным. Однако вечно текущие стаканчики, и, как следствие, негативное восприятие моими родителями следов употребления данного продукта не давали в полной мере насладиться его вкусом, создавали нервозность и суету вокруг обычного приема пищи. Кстати, когда я стал повзрослее, мне перестали покупать в поезде мороженое под предлогом, что оно растаявшее и есть его невозможно. Только если мы ехали на дачу вдвоем с сестрой − наедались этим растаявшим мороженым до полного обляпывания рук, ног, одежды и всего вокруг…

Так, с липким руками и щеками, пятнами на штанишках и рубашке 35 минут я ехал на электричке в предвкушении необычайного события и невероятного приключения − приезда на дачу. Минут через двадцать мелькающие за окном пейзажи надоедали, и я начинал приставать к своим родителям с вопросами о нашем местонахождении и ориентировочном времени прибытия на станцию Шереметьевская. Происходило это уже в районе Дегунино − Бескудниково, все оставшиеся станции сопровождались вопросом: «Следующая наша? Нет? А когда наша? Через одну? А через сколько?».

Поездка на дачу обычно предварялась сборами допоздна и ранним подъемом. В электричке была единственная на все выходные возможность подремать полчасика под мерный перестук колесных пар, а тут я − живее всех живых − со своими вопросами о времени в пути и станции  назначения. Случались воспитательные казусы, после которых, я, уже надутый, ворча про себя, молча ехал до Шереметьевской. Настроение было слегка подпорчено. Но детское мышление лабильно, ряд вещей, особенно, исходящих от родителей, оно воспринимает как само собой разумеющееся и часто запросто отбрасывает негативные аспекты взаимообщения со старшими.

Долгий путь, конечно, изводил всех. Уже напряженные, издерганные сами и задергавшие своих детей, мои родители со всем своим семейством, выскакивали на платформу, покрытую в то время просмоленными досками, изрядно подгнившими и местами проваливающимися. Рюкзаки и сумки распределялись пропорционально физическим возможностям членов семьи, и − в путь. Шли долго и упорно, частично это описано выше. С отцом и сестрой всегда шли через лес, с мамой − чаще всего по дороге, что значительно дальше, но по ее мнению намного безопаснее и проще, и − точно не заблудишься в поисках лесной калитки на нашу 4-ю линию.

В 1973 − 74 году (точную дату не помню) папа купил автомобиль. Это был совершенно шикарный образец отечественного автопрома по названием «Москвич-407». Это было супер…

 

Конечно, он был сильно подержанный, но все равно автомобиль, свой! С блестящими молдингами, клыкастыми бамперами, мягкими диванами, выкрашенный в непередаваемый бледно-зеленый, как будто слегка выгоревший на солнце, цвет, рукояткой переключения передач на руле. Его фирменные эмблемы на капоте я мог разглядывать часами − произведение искусства. Машина имела два недостатка, на мой взгляд: отец слишком быстро ездил, и рукоятка переключения передач периодически заедала, при этом что-то в моторном отсеке начинало нещадно трещать, пугая пассажиров угрозой поломки и полной остановки. Иногда машина глохла, но потом заводилась и ехала дальше. С этим связан случай, который в качестве легенды передается в нашей семье из поколения в поколение.

Мы ехали на дачу… Все было хорошо. Машина трещала и глохла в соответствии с ее собственным графиком. Но почему ее график сложился с графиком движения поездов на Хлебниковском переезде, до сих пор остается только гадать. А случилось это в тот момент, когда отец, пытавшийся проскочить перед самым закрытием шлагбаума, резко газанул. Сидя в стоящей на путях абсолютно мертвой машине мы с ужасом наблюдали приближение пригородной электрички, надрывно гудящей и свистящей. Дежурная по переезду пожилая женщина, размахивая желтым флажком, носилась вокруг, пытаясь протолкнуть машину вперед или хотя бы назад. Папа крутил нервно крутил ключ в замке зажигания, двигатель даже не пытался «схватывать». У женщин начали сдавать нервы. Кто-то пытался выскочить, спасая детей и имущество, кто-то жалобно попискивал… Уж не помню, выходил кто-либо из машины или нет, но попытки открыть дверь были. Отец строго сказал: «Всем сидеть, если не заведется - выпрыгивайте», − повернул еще раз ключ в замке, и автомобиль, словно у него проснулась совесть, почихав заурчал, дернулся и преодолел те самые страшные несколько метров, отделявших нашу жизнь от смерти - мгновенной и беспощадной. Тетенька-дежурная, с облегчением выдохнув, придержала шлагбаум, потрясла кулаком с зажатым в нем красным флажком и что-то нелицеприятное прорычала вслед уходящей машины, а электропоезд пронесся буквально через секунду после того, как мы освободили пути.

С покупкой авто дорога на дачу перестала вызывать вышеописанные неудобства и сложности, но приобрела характер маниакальной направленности. Пятница начиналась с того, что вся семья, уже перекусив и собрав те тюки, сумки и разного рода узелки, которые раньше все дружно тащили на своем горбу через всю Москву и ее окрестности, сидела в ожидании окончания рабочего дня в Министерстве судостроительной промышленности. Через отведенное на проезд до дома время отец входил в квартиру, не переодеваясь выпивал стакан чая, и − в путь. Тюки, мешки и сумки, в несколько приемов вынесенные на улицу, укладывались в багажник, размещались в ногах пассажиров, а также на их коленях. Бабки на приподъездных лавочках одобрительно, а некоторые с завистью, кивали: «На дачу собрались?». «Да, на дачу. До свидания. До воскресенья…» − отвечали мы. Бабульки кивали дружнее, улыбались, а вслед шипели: «Буржуи, и дед у них прохвессер, и дача у них, и машина у них, и одеваются вон как (пом. автора: хотя не то, что ничего особенного не было, но даже более того, все было довольно просто), точно совсем буржуи стали. То ли время было раньше…».

Потом были другие машины: оранжевая (цвета «апельсин») «Копейка», дальше тоже «Копейка», но одиннадцатая, ярко-желтого цвета и пр. Однако тот «Москвич» незабываем, неискореним в сознании своей исключительной эксклюзивностью. Плавность линий, отделка, блеск хромированных деталей завораживали мой взгляд, навсегда впечатывая в память образ нашей первой машины. Недолго она, к сожалению, служила нам: провалились пороги, обнаружились дырки в крыльях, старательно замазанные и закрашенные перед продажей нам, все чаше двигатель стал глохнуть, а коробка передач трещала практически при каждом переключении скорости. Однажды во время движения что-то воспламенилось под днищем, о чем нам жестами просигналили водители обгоняющих автомобилей. Как само загорелось, так и погасло. Но, наверное, это было последней каплей, переполнившей чашу терпения, да и очередь на новенькие «Жигули» как раз подошла.

Таким отложился в моей памяти путь на дачу в те самые беззаботные детские годы, когда мои стремления и желания не слишком далеко отходили от уровня физиологических потребностей, а сознание не способно было переварить все происходящее в его полном многообразии.

Сама жизнь на даче в те годы, как я уже говорил, запомнилась мне довольно фрагментарно и выглядит неким калейдоскопом, собранным из разного рода особо ярких впечатлений: бабушка, переодевающая меня из запачканной одежды в чистую; дедушка, приезжавший на электричке в индивидуальном порядке в свободное время и обязательно привозивший что-нибудь особенное, вкусное; отец, копающий, казавшиеся мне тогда необъятными, просторы нашего участка; мама, склонившаяся с тяпочкой над грядками с клубникой; сестра, чаще всего в шортах и на велосипеде; «друзья» - соседские дети примерно одного со мной возраста; соседи – всегда озабоченные и чем-то очень важным занятые и еще разные родственники, приезжавшие в гости, а посему никогда ничего не делавшие. По заведенному порядку они долго гоняли чаи, обсуждая всякие разные новости на уровне сплетен, с праздным видом прогуливались по дорожкам и с аппетитом поглощали клубнику-малину-смородину-яблоки, то есть в зависимости от сезона, - все, что под руку подвернется. Не знаю почему, но, видя каким трудом достается урожай, что-то в поведении гостей мне казалось неправильным и несправедливым, но, наверное, я ошибался, – родители почему-то видимого неудовольствия не выказывали.

В то время перед домом у нас стоял большой грубо сколоченный стол с лавками вокруг него. За ним пили чай, дедушка любил обедать на свежем воздухе, в остальное время этот стол принадлежал в основном детям, если не был занят женщинами, перебирающими фрукты-ягоды перед варкой варенья. Шумные игры устраивать никто не решался – такие попытки пресекались немедленно и на корню (особенно, если дедушка ложился отдохнуть), но дозволялось покатать машинки, поскладывать кубики, но категорически запрещалось натаскивать на стол песок для лепки куличиков.

Куличики мы лепили в большой песочной куче, лежащей за забором прямо у калитки. Внуки Мирона Давыдовича Киржнера (о нем отдельно я расскажу позже) Ваня и Миша в компании со мной с утра до вечера рыли ходы в песке, строили дома, тоннели, дороги, возили «большегрузными самосвалами стройматералы» - и все это на четырех квадратных метрах площади, занимаемой кучей. Не смею скрыть подробности – нашей любимой забавой было набить полный рот песка. С какой это целью делалось и кто из нас первый это придумал неизвестно, но каждые полчаса моя мама тащила измазанных сорванцов к умывальнику и промывала рот, нос, глаза. Наказания, внушения и строгие уговоры о вредности поедания песка действовали слабо, и все повторялось с завидной периодичностью. Потом кто-то из Киржнеров придумал есть зубную пасту… Но это было уже в более зрелом возрасте. Нам было лет по 5.

Праздный и безыскусный отдых детей на даче на самом деле был связан с массой серьезных проблем, которые приходилось родителям перед в течение всего года. Самой простой из них было: что сажать, чего не сажать, куда какие кусты пересаживать. Ведь детям нужны витамины, а это значит: клубника, смородина, крыжовник, малина. Детям нужным свежие овощи, а это соответственно: свекла, морковь, репа, кабачки и патиссоны, горох, картофель, редис (который я, кстати, никогда не любил и не ел его, невзирая на заявления о полезности и восхитительных вкусовых качествах данного продукта. До сих пор так и не проникся). Детям, а особенно взрослым нужна была свежая зелень, а это предопределяло необходимость посадки петрушки, укропа, салата, щавеля, кориандра и, конечно же, лука с чесноком. Непременно высаживались огурцы и довольно часто помидоры. Кроме того высаживали различные экспериментальные культуры, как то – цветная и обычная капуста, дайкон, тыква (ее практически никто не ел, выращивалась она большей частью просто для красоты) и пр. Экспериментальные – не в том смысле, что культуры были экспериментальные, а в том, что производился эксперимент по выращиванию их нами на нашем участке.

Подготовка дачному сезону начиналась уже в феврале. Осуществлялись различные необходимые мероприятия по обеспечению высокой урожайности: покупка семян, подготовка рассады и другое. Но в подготовке к дачному сезону это было не самое основное. Самое главное было решить: как и на чем вывозить семью, как распределить отпуска, чтобы перекрыть весь летний период, а так как двумя отпусками перекрыть все лет ну никак не удавалось, то необходимо было договариваться с бабушками о временной пересидке с детьми в периоды, когда график работы родителей совпадал.

Первая проблема решалась путем заказа грузовой машины, на которой нас с  сестрой и со всем скарбом благополучно отправляли на дачу чуть ли не в первый же день школьных каникул, а то и раньше. С покупкой своего авто эта проблема вообще отошла на задний план. С отпусками было сложнее. Нужно было договариваться с начальством и коллегами по работе, согласовывать графики. Это все происходило со скандалами. Никто не хотел уступать своего отпускного времени, а сдвигание и перестановки дат отпусков разрешались только за подписью высокого руководства. Да, в принципе, людей тоже можно было понять: у всех дети, дачи, путевки и всевозможные планы на летний период. Но в конечном итоге все более или менее утрясалось. С бабушками тоже удавалось договориться, а если не удавалось, то родители с утра ехали на работу, а вечером, отпросившись на часок пораньше, возвращались за город.

Времена были суровые – начало 70-х – опоздание на работу приравнивалось к измене Родине. Ну, это я преувеличил, опоздание засчитывалось начальством как личное оскорбление. Впасть в немилость начальству означало – отсутствие премий, зарплата по нижней вилке и в итоге конец карьеры. Поэтому своей работой рисковать никто особенно не хотел и испытывать терпение руководства резона не было. Но в то же время детей-то тоже не оставишь одних. Варианты родителям приходилось искать разные, на уровне импровизаций.

Одной такой импровизацией были обеды, которыми нас с Ваней и Мишей скооперировавшись кормили наши матери – Ася Ивановна и Ольга Мироновна. Обедали мы совместно: по очереди - один день у одних, другой день у других. Конечно, тогда это был выход из положения для работающих женщин. После обеда – просмотр кинофильма. Особенно запомнился польский сериал «Четыре танкиста и собака», потом нас пытались уложить спать, иногда это удавалось, но позднее это было признано порочной практикой, и всех отправляли на улицу – погулять, побегать. А к вечеру, запыхавшиеся от длительной двухчасовой гонки по всем видам городского и пригородного транспорта, родители разбирали своих собственных чад по домам на ужин.

Спать ложились рано. С утра вставать на работу ехать, а ехать то два часа, да еще умыться, собраться, утереть сопли не проснувшимся детишкам, и вперед – на электричку. Иногда приезжала бабушка - посидеть денек с детьми, если нас совсем уже не с кем было оставить. Бабушка, казавшаяся мне тогда очень строгой, на самом деле никогда ничего нам не запрещала. Была она набожной, часто рассказывала мне интересные и поучительные истории из Библии и Жития святых. Некоторые помню до сих пор. 

 

Ходила она тяжело, но обязательно посещала своих подружек, таких же набожных и благообразных старушек, живших по большей части в поселке, с которыми они пили чай, вели разговоры на разные церковные темы. особенно запомнилось, что они переживали по поводу отсутствия церкви в зоне ближайшего доступа. Возрастные болячки, вызванные суровыми годинами послереволюционных коллизий, тяжким трудом в военные годы, давали о себе знать все чаще, и все тяжелее было ездить в Долгопрудный или еще куда-либо на утреннюю службу. Но точно помню, что они договаривались как-нибудь вместе собраться и … Не знаю, сбылись ли их задумки и как реализовывались их договоренности, но все эти посиделки казались мне самым скучнейшим занятием на свете, я теребил взрослых, не давая им насладиться благочинной беседой. Питием чая с сушками и печеньем за столиком, установленном в тенистом яблоневом саду, увлечь меня было тяжело, хотелось простора, хотелось чем-то заняться. Я соскакивал с венских стульев с гнутыми ножками (когда-то они были почти у всех, теперь редко у кого увидишь такие), и бабушка наконец-то со вздохом церемонно прощалась со своими собеседницами. С трудом переставляя пораженные артритом ноги, она пыталась угнаться за мной, когда ей это удавалось, начинался долгий путь домой, который почему-то сильно утомлял меня. Наверное для того возраста это были слишком длительные пешие вояжи.

Вечером, если приезжал отец, вся семья вместе ужинала и пила чай. Чай пили по заведенной еще дедушкой (а на самом деле, наверное, дедушкой дедушки и т.д. в глубь веков и поколений) традиции из самовара. В сарае хранилось несколько больших медных, но мы пользовались четырех-пятилитровым самоваром современного производства, который всегда стоял готовый к  использованию по своему функциональному назначению на большом обеденном столе в проходной комнате, трогательно называвшейся у нас в семье «терраской». Да, именно так и говорили: «Денис, пойди на «терраску», принеси самовар». Но в те года, про которые я сейчас говорю, моя макушка не доставала до столешницы и, естественно, самовар ставил отец. Самовар ставили к каждому приему пищи, будь то завтрак, обед или ужин.

Примечание автора

Наш самовар выглядел таким образом:

 

 

Несмотря на разнообразие форм, устроены самовары одинаково. Каждый самовар состоит из ниже перечисленных частей:

1. Стенка (основная часть самовара, куда наливается вода для кипячения)

2. Кувшин (внутренняя труба в самоваре, куда кладётся топливо: сосновые шишки, ветки, щепки, угли)

3. Круг (литое кольцо, которое находится на верхней части стенки)

4. Шейка (низ самовара)

5. Поддон (основание самовара)

6. Ручки

7. Репеёк (фигурная пластина, которая прикрепляемая к стенке самовара, в которую врезается кран)

8. Ветка (ручка крана, которая может быть самых разнообразных форм и декоративных украшений)

9. Донышко

10. Душничок (отверстие на крышке самовара для выпускания пара при кипячении воды)

11. Подшишки (гвозди для прикрепления деревянных шишек)

12. Конфорка (приспособление для установки заварочного чайника и для осуществления тока воздуха, если конфорка закрыта крышкой)

13. Заглушка (колпачок , чтобы закрывать кувшин)

Устроен самовар чрезвычайно просто. Цельный тонкостенный сосуд. Его вертикально пронизывает труба, от топки до конфорки. Через трубу закладывается топливо. У трубы большая поверхность, поэтому вода закипает быстро и температура внутри сосуда поддерживается. Топка прикрепляется к нижней части самовара на некотором расстоянии от поверхности стола. Это обеспечивает устойчивость и пожарную безопасность. Воздух в трубе естественным образом поднимается вверх, что создаёт замечательную тягу в топке. Кран, с помощью которого наливается вода из самовара, расположен на небольшом расстоянии от дна, поэтому взвесь не попадает в чашку.

Минут за двадцать – тридцать до того момента, когда пища должна была сготовиться, у мамы справлялись: «Не пора ставить самовар?». Варианты ответов были разные, но обычно она говорила: «Минут через десять-пятнадцать, наверное, уже можно будет». Иногда она сама говорила: «Скажи папе: «Пора ставить самовар». Я немедленно выполнял данное мне поручение, и начиналась церемония подготовки самовара.

Его, казавшегося мне таким огромным, выносили из дома. Под куст выливалась старая вода, не сгоревшие угли и зола вытряхивались в ведро, зачастую наполовину уже наполненное. Когда ведро наполнялось окончательно, его убирали и ставили другое. «Ставили» самовар на улице в специально отведенном месте, оборудованном всем необходимым. Если открыть дверцу в цоколе дома, то там можно было увидеть ящик, забитый нарубленными под размер самоварной трубы чурочками, несколько рулончиков хорошо просушенной бересты, запас которой пополнялся с каждым нашим походом в лес, ее сдирали с поваленных и сухих берез. В ящике также лежал топорик, которым нарубались дощечки для пополнения запаса растопочных чурок. Для нарубания топлива служил объемистый чурбачок, выпиленный из ствола засохшей ели.

Продолжение следует...